Лицо деда снова приобрело жесткое выражение, каким было утром на дворе старосты



Лицо деда снова приобрело жесткое выражение, каким было утром на дворе старосты Аристарха. Левый глаз прищурился, щека поползла в сторону, изгибая шрам от половецкого клинка. Рука словно сама по себе, сдвинулась поближе к рукояти меча. Дед недоуменно глянул на нее, вздохнул и отодвинул оружие в сторону.
- Так что ж ты Пимена-то… - Осторожно поинтересовался Мишка. - Имел же право! Или пожалел?
- Не в жалости дело, Миша, - вмешался Лавр - батюшка не захотел сотничество с крови начинать. Второй раз подряд и с крови одного и того же рода. И так чуть ли не первый приказ о казни был.
- Но почему "начинать"? - Удивился Мишка. - Ты же и раньше сотником был?
- Правильно Лавруха сказал: "Начинать". Та сотня и нынешняя… - Дед тяжко вздохнул. - Это такая разница. Лучшие люди на той проклятой переправе легли. Почти все, на кого я в любом деле положиться мог. - Дед досадливо заворочался на смятой постели, зачем-то переложил с места на место ножны с мечом. - По справедливости, спросить бы за это с Данилы. Десятник первого десятка - второй человек, после сотника. Я его не тронул. Значит, нельзя было и Пимена. Вот, если бы он за оружие взялся… тогда бы да! - В голосе деда послышалась, прямо-таки, плотоядная мечтательность. - Но почуял, стервец, смерть свою. Почуял…



 
 

<<...