Сколько погибло в блокаду Ленинграда

Никита Ломагин / Фото: Европейский университет в Санкт-Петербурге

— Получается, что только за первый год уже больше, чем официальные данные.

— Да, получается уже 690 тысяч.

— Но людей ведь тогда не только хоронили, тела приходилось просто сваливать в братские могилы…

— Вот об этом и речь. Кроме захороненных, в моргах оставалось много умерших. Есть фотографии со штабелями трупов в моргах, в больницах и так далее. Что давало основания предположить, что, помимо 690 тысяч человек, зафиксированных в материалах «Похоронного дела» и МПВО, были еще жертвы, никак неучтенные. Ковальчук и Соболев пошли дальше: они стали опираться на более точную статистику. На начало блокады есть данные управления НКВД о том, что в городе оставалось два с половиной миллиона человек. Тогда власть еще фиксировала, работала: регистрировала, в частности, людей, которым вскоре предстояло выдавать карточки.

— Как раз карточки и могли, наверное, дать наиболее точную статистику? Сколько выдавали в сентябре 1941-го — и сколько в январе 1944-го, минус эвакуация…

— Ковальчук с Соболевым и пошли по этому пути. Два с половиной миллиона — сентябрь 1941-го, точка отсчета. К концу 1943 года из города убыло порядка двух миллионов человек. Около миллиона эвакуировано. Водным транспортом, через Ладогу — 33 с половиной тысячи человек, это осень 1941 года. Самолетами в ноябре-декабре 1941 года — 35 тысяч. По Ладоге с декабря 1941-го по 22 января — 36 тысяч. И до 15 апреля — еще 440 тысяч человек. Водным транспортом с мая по ноябрь 1942 г. — порядка 449 тысяч. Еще 15 тысяч человек эвакуированы в 1943 г.

К концу 1943 года в городе оставалось чуть больше 600 тысяч человек.

— Получается, погибших — почти миллион.

— Около 800 тысяч. К ним надо добавить тех, кто погиб по пути в эвакуацию. Будет справедливо, если мы отнесем их к жертвам блокады.

— А потери во время эвакуации как можно подсчитать точно?

— Они фиксировались, есть отдельные подсчеты по эвакопунктам: по Борисовой Гриве, по Вологде и так далее. Скажем, через Вологду в январе-феврале 1942 года прошло более 250 тысяч человек. В самой Вологде больных оставалось примерно 20–25 процентов. Они просто не могли дальше ехать. То есть можно предположить, что из вывезенных людей 10–15 процентов погибали. Таким образом, получается

приблизительно миллион человек, это жертвы голодной блокады. Сюда не входят потери советских войск, защищавших Ленинград, — от 600 до 700 тысяч человек.

Поэтому и принято считать, что битва за Ленинград была самой жертвенной во всей Второй мировой войне.

— Геннадий Соболев рассказывал, что новые данные о числе погибших в 1960-е годы было очень трудно опубликовать. Но мы же помним советское «никто не забыт». Что мешало назвать подлинные цифры?

— Основным оппонентом Ковальчука и Соболева стал очень высокий чиновник, бывший нарком торговли РСФСР Дмитрий Павлов, уполномоченный Госкомитета обороны по вопросам снабжения войск Ленинградского фронта и Ленинграда в период войны. И он был, естественно, лицом заинтересованным.

— Чем больше погибших — тем хуже он организовал снабжение?

— Тем больше его ответственность. Он все мотивировал тем, что любая ревизия материалов, представленных официально, это плохо, значит, исследования ленинградских историков публиковать не нужно. Была такая традиция говорить о блокаде Ленинграда, опираясь на цифру — 632 тысячи погибших от голода.

— Сейчас говорят о полутора миллионах. Эти данные откуда взялись?

— Думаю, речь идет о совокупных потерях среди гражданского населения и защитников Ленинграда. Дальше историки могут работать по местам эвакуации, изучать местные архивы и добавлять к трагическим, очень большим цифрам еще тех, кто погиб по дороге в эвакуацию.

— Почему снабжение Ленинграда оказалось так плохо налажено? Почему не подготовили запасы продовольствия?

— Так готовились-то воевать на чужой территории. Все мобилизационное планирование сводилось к тому, чтобы бить врага на его земле. В Ленинграде действительно не было больших запасов.

У нас есть данные из архивов: из Государственного архива РФ, из фондов Анастаса Микояна, отвечавшего за снабжение, есть материалы Ленинградского военного округа. Запасы на складах в Ленинграде были в десятки раз меньше, чем, скажем, на складах в Киевском военном округе, в Прибалтике. То есть именно на западе располагались основные запасы и продовольствия, и боеприпасов, и горючего, и так далее.

22 июня 1941 года. Ленинградцы слушают сообщение о начале войны с Германией / Фото: wikipedia.org

— Но с начала войны и до приближения немцев к Ленинграду оставалось время.

— Когда началась война, одним из первых вопросов, который озадачил Микояна, стал вопрос о том, как будут снабжаться Москва и Ленинград. В начале июля Микоян провел несколько встреч (с профильными, как бы сказали сейчас) наркомами с тем, чтобы выяснить и объемы запасов, и всю логистику.

И еще до начала блокады приняли решение, что в самом городе запасы ни в коем случае создавать нельзя, поскольку город будет подвергаться бомбардировкам.

За десять дней до начала блокады приняли решение создать в Ленинграде двух–трехмесячный запас продовольствия. Но железная дорога была перерезана. И эвакуировать население стало практически невозможно: люди сидели в поездах по несколько дней, потом в город возвращались. И завозить в Ленинград продовольствие, и вывозить оборудование по железной дороге стало невозможно. В городе возникло два очень крупных дефицита — продовольствия и топлива. В конце августа, по свидетельству наркома ВМФ адмирала Кузнецова, не хватало угля. Потому что железная дорога уже с началом войны перестала завозить в Ленинград донецкий уголь, она работала исключительно на перевозку военных грузов. И из-за дефицита необходимых энергоресурсов встали предприятия.

— В какой степени трудности объяснялись объективными обстоятельствами, а в какой — действиями советских чиновников, которых сейчас часто обвиняют?

— А в чем их обвиняют?

— И ели они деликатесы, и топливо для их машин всегда находилось.

— А вы знаете, что в Ленинграде автомобили работали на дровах? Для более ста автомобилей, занимавшихся перевозками, были созданы соответствующие двигатели, переоборудованы. Порядка восьмисот водителей обучили ездить на таких двигателях. Но ситуация ведь развивалась очень быстро. Это сейчас, в 2019-м, мы с вами знаем, что произошло, и можем по-разному умствовать.

Но если называть вещи своими именами, то ни немцы изначально не хотели блокады, ни ленинградское руководство не ожидало, что она наступит.

Предпринимались многочисленные попытки прорыва блокады, взятия Мги — после того как она оказалась в руках немцев. Была уверенность, что это в принципе сделать возможно. Сейчас мы знаем, как все сложилось. А тогда все воспринималось в динамике.

— Историки демонстрируют карты и показывают коридоры на Ладоге, которые могли использоваться для поставок.

— Решение о поставках по Ладоге приняли сразу, как перерезали железную дорогу. Но партия и правительство не могли организовать хорошую погоду. А Ладожское озеро отличается тем, что с конца октября там начинаются шторма. И даже без бомбежек, без обстрелов суда определенного класса идти не могут. В 1941 году шторма начались очень рано, и завезти много продовольствия по воде не удалось. И если ваш вопрос состоит в том, все ли делала власть для Ленинграда, понимала ли она положение, старалась ли она обеспечить снабжение…

— А она старалась?

— Да, она старалась. И это доказывается огромным количеством документов. Понимали, что ситуация плохая. Когда навигация по Ладоге стала невозможной, но еще нельзя было использовать ледовую дорогу, Госкомитет обороны принял решение о том, чтобы установить с Ленинградом воздушный мост. Летала транспортная авиация — 50 самолетов. Стояла задача доставлять в Ленинград по 200 тонн высококалорийных продуктов и вывозить то, что необходимо для обороны Москвы. Пушки, минометы, радиоприборы.

— Разве этот мост работал так, как задумывалось? Почему тогда его прекратили использовать?

— Конечно, с ним было огромное количество проблем. У него было семь нянек — и гражданский флот, и управление тылом, и ВВС Ленинградского фронта, и ленинградские руководители — специальная группа Ленгорисполкома, огромное количество начальников. И масса чиновников не смогла эффективно распорядиться самолетами. Поэтому и решили 26 декабря 1941 г. снять эти самолеты с ленинградского направления, когда установилась Дорога жизни. Сталин ее санкционировал 26 ноября, хотя не верил, что она будет работать. Он направил Хозину, командующему Ленинградским фронтом, и Жданову письмо из четырех пунктов. Первым пунктом санкционировал создание ледовой дороги через Ладожское озеро, во втором речь шла о количестве продовольствия, горючего и боеприпасов.

Дорога жизни / Фото: wikipedia.org

— Это установленное количество было достаточным?

— Позже по настоянию ленинградцев вместо 400 тонн муки в день Москва согласилась поставлять 600 тонн. Увеличили количество в полтора раза, потому что городу требовалась, как минимум тысяча тонн муки в день.

— В том-то и дело, что это сильно меньше, чем требовалось.

— Да не было большего количества продовольствия.

— Может, Москва не владела информацией, сколько на самом деле нужно?

— Информация была. О том, что в Ленинграде уже есть случаи каннибализма, Сталина информировали в начале декабря.

И в дальнейшем объем поставок по Дороге жизни увеличивался. Продовольствие собирали со всей страны.

— Когда речь заходит о том, что не могли обеспечить город, что со всей страны собирали по крохам, что каннибализм и так далее, часто возникает один и тот же вопрос: была ли мысль, что лучше сдать город?

— Нет, конечно.

— Потому что Гитлер его и не собирался брать? Или именно сдавать нельзя было?

— Все понимали колоссальное значение Ленинграда. Здесь производилось 10 процентов советской военной техники, самое современное оружие. В Ленинграде была база Балтийского флота. Да, Гитлер действительно не хотел брать город. Мы знаем из немецких документов о существовании приказа от 13 сентября 1941 г.: открывать огонь на поражение, если голодное население будет выходить из Ленинграда.

Но то, что Ленинград оставался советским, обеспечивало контроль над Мурманской железной дорогой, по которой впоследствии осуществлялись поставки по ленд-лизу.

Начинала складываться, сначала на бумаге, антигитлеровская коалиция, и сохранение Ленинграда советским давало надежду, что коалиция будет реальной. Это означало способность Советского Союза противостоять немцам. Как вы думаете, если бы Ленинград сдали, поверили бы англичане и американцы, что СССР может успешно вести войну?

— Поверили бы — после битвы за Москву.

— А если бы Ленинград сдали — и 300 тысяч немцев пошли на Москву? В Москве тоже все висело на волоске. Да, был разработан так называемый план «Д», не только для Ленинграда, но и для других городов, включая и Москву. Он предусматривал выведение из строя основных предприятий и объектов инфраструктуры на случай вынужденного оставления города противнику. И действовал он вплоть до полного снятия блокады. Но за город собирались бороться до конца. Поэтому и Жукова Сталин отправил сюда, он разуверился в Ворошилове как в человеке, способном использовать все возможности для защиты города. У ленинградцев просто не было другой возможности выжить, кроме как бороться.

Источник: https://volnodum.livejournal.com/2962687.html

Кому-то очень хочется из города-героя Ленинграда сделать город-концлагерь Ленинград, в котором во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. якобы люди от голода умирали сотнями тысяч человек. Сначала говорили о 600 тысяч умерших от голода и погибших в Ленинграде во время блокады людей.

27 января 2016 г. в новостях первый канал телевидения сообщил нам, что за время блокады умерло от голода около 1 млн. чел., потому что якобы нормы выдачи хлеба составляли менее 200 граммов в сутки.

Невозможно не обращать внимания, что ежегодно увеличивая количество жертв осаждённого города, никто не удосужился обосновать свои сенсационные заявления, умаляющие честь и достоинство героических жителей Ленинграда.

Рассмотрим по порядку неправдивую информацию, которую по данному вопросу доводят до граждан России СМИ.

На фото: Зрители перед спектаклем у ленинградского театра Музкомедии. 01.05.1942 г.

Первая неправда – это информация о количестве дней блокады. Нас уверяют, что Ленинград находился в блокаде 900 дней. В действительности Ленинград находился в блокаде 500 дней, а именно: с 8 сентября 1941 года, со дня захвата немцами Шлиссельбурга и прекращения сухопутного сообщения Ленинграда с Большой землёй, по 18 января 1943 года, когда доблестными войсками Красной Армии была восстановлена связь Ленинграда со страной по суше.

2-го февраля 1943 года непосредственно в город Ленинград пошли поезда дальнего следования.

Вторая неправда – это утверждение о том, что Ленинград находился в блокаде. В словаре С. И. Ожегова слово блокада толкуется следующим образом: «… изоляция враждебного государства, города с целью прекращения его сношений с внешним миром». Сношение с внешним миром Ленинграда не прекращалось ни на один день. Грузы доставлялись в Ленинград круглые сутки, днём и ночью непрерывным потоком по железной дороге и далее автомобильным или речным транспортом (в зависимости от времени года) по 25 км пути через Ладожское озеро.

Снабжался не только город, но и целый Ленинградский фронт оружием, снарядами, бомбами, патронами, запасными частями и продовольствием.

Обратно к железной дороге автомобили и речные суда возвращались с людьми, а с лета 1942 года и с произведённой предприятиями Ленинграда продукцией.

Город-герой Ленинград, осаждённый врагом, трудился, сражался, дети ходили в школу, работали театры и кинотеатры.

Город-герой Сталинград находился в положении Ленинграда с 23 августа 1942 года, когда немцам на севере удалось прорваться к Волге, до 2-го февраля 1943 года, когда последняя, северная группа немецких войск под Сталинградом сложила оружие.

Сталинград, как и Ленинград, снабжался через водную преграду (в данном случае реку Волгу) автомобильным и водным транспортом. Вместе с городом, как и в Ленинграде, снабжались войска Сталинградского фронта. Как и в Ленинграде, доставившие грузы автомобили и речные суда, вывозили из города людей. Но никто не пишет и не говорит о том, что Сталинград 160 дней находился в блокаде.

Третья неправда – это неправда о количестве умерших от голода ленинградцев.

Население Ленинграда до войны, в 1939 году, составляло 3,1 млн. чел. и в нём работало около 1000 промышленных предприятий. К 1941 году количество населения города ориентировочно могло составлять 3,2 млн. чел.

Всего до февраля 1943 года был эвакуирован 1,7 миллион человек. В городе осталось 1,5 миллиона человек.

Эвакуация продолжалась не только в 1941 году, до подхода немецких армий, но и в 1942 году. К. А. Мерецков написал о том, что ещё до весенней распутицы на Ладоге в Ленинград доставили… более 300 тысяч тонн всевозможных грузов и вывезли оттуда около полумиллиона человек, нуждавшихся в уходе и лечении. А. М. Василевский подтверждает доставку грузов и вывоз людей в указанное время.

Эвакуация продолжалась и в период с июня 1942 года до января 1943 года, и если темпы её не уменьшились, то можно предполагать, что за указанные более чем полгода было эвакуировано ещё не менее 500 тыс. чел.

Жители города Ленинграда постоянно призывались в армию, пополняя ряды бойцов и командиров Ленинградского фронта, погибали от обстрела Ленинграда дальнобойными орудиями и от сброшенных гитлеровцами с самолётов бомб, умирали естественной смертью, как умирают во все времена. Число убывших по указанным причинам жителей, на мой взгляд, составляет не менее 600 тыс. чел.

В энциклопедии В. О. войны указано, что в 1943 году в Ленинграде оставалось не более 800 тыс. жителей. Количество умерших жителей Ленинграда от голода, холода, бытовой неустроенности не могло превышать разницы между одним миллионом и девятистам тысячам человек, то есть 100 тысяч человек.

Порядка ста тысяч погибших от голода ленинградцев – это колоссальное количество жертв, но недругам России этого мало для того, чтобы объявить И. В. Сталина, советскую власть виновными в смерти миллионов людей, а также для заявления о том, что Ленинград надо было в 1941 году сдать врагу.

Вывод из проведённого исследования один: утверждения СМИ о смерти в Ленинграде во время блокады от голода, как одного миллиона жителей города, так и 600 тыс. человек не соответствуют действительности, являются неправдивыми.

О завышении нашими историками и политиками количества людей, умерших от голода во время блокады, говорит и само развитие событий.

В самом тяжёлом положении по обеспечению продовольствием жители города находились в период с 1 октября по 24 декабря 1941 года. Как пишут, с 1 октября в третий раз был снижен хлебный паёк – рабочие и ИТР получали по 400 граммов хлеба в день, служащие, иждивенцы и дети по 200 граммов. С 20 ноября (5-е снижение) рабочие получали по 250 г хлеба в день. Все остальные – по 125 г.

9 декабря 1941 года наши войска освободили Тихвин, и с 25 декабря 1941 года нормы выдачи продуктов питания стали увеличиваться.

То есть за всё время блокады именно в период с 20 ноября по 24 декабря 1941 года нормы выдачи продуктов питания были настолько мизерными, что слабые и больные люди могли умереть от голода. Во всё остальное время установленные нормы питания не могли привести к голодной смерти.

С февраля 1942 года снабжение жителей города продуктами питания в достаточном для жизни количестве было налажено и сохранялось до прорыва блокады.

Снабжались продуктами питания и войска Ленинградского фронта, и снабжались нормально. Даже либералы не пишут ни об одном случае смерти от голода в армии, защищавшей блокадный Ленинград. Целый фронт снабжался оружием, боеприпасами, обмундированием, продуктами питания.

Снабжение не эвакуированных жителей города продовольствием составляло «каплю в море» по сравнению с нуждами фронта, и уверен, что уровень снабжения города продовольствием в 1942 году не допускал случаев смерти от голода.

В документальных кадрах, в частности, из фильма «Неизвестная война», ленинградцы, уходящие на фронт, работающие на заводах и убирающие весной 1942 года улицы города, не выглядят измождёнными, как, например, узники немецких концлагерей.

Ленинградцы всё-таки постоянно получали по карточкам продукты, а вот жители оккупированных немцами городов, например, Пскова и Новгорода, у которых в деревнях не было родственников, действительно умирали от голода. А сколько таких городов, оккупированных во время нашествия гитлеровцев, было в Советском Союзе!?

На мой взгляд, ленинградцы, постоянно получавшие по карточкам продукты питания и не подвергавшиеся расстрелам, угонам в Германию, издевательствам оккупантов, находились в лучшем положении по сравнению с жителями оккупированных немцами городов СССР.

В энциклопедическом словаре 1991 года указано, что на Пискарёвском кладбище похоронено около 470 тысяч жертв блокады и участников обороны.

На Пискарёвском кладбище похоронены не только умершие от голода, а и бойцы Ленинградского фронта, умершие во время блокады от ран в госпиталях Ленинграда, жители города, погибшие от артиллерийских обстрелов и от бомбёжек, жители города, умершие естественной смертью, и, возможно, погибшие в боях военнослужащие Ленинградского фронта.

И как можно нашему 1-му каналу телевидения заявлять на всю страну о почти миллионе погибших от голода ленинградцев?!

Известно, что при наступлении на Ленинград, осаде города и отступлении немцы имели огромные потери. Но о них наши историки и политики молчат.

Некоторые даже пишут о том, что не было никакой необходимости защищать город, а надо было сдать его врагу, и тогда ленинградцы избежали бы голода, а солдаты кровопролитных боёв. И пишут, и говорят об этом, зная, что Гитлер обещал уничтожить всех жителей Ленинграда.

Думаю, они понимают и то, что падение Ленинграда означало бы гибель огромного количества населения северо-западной части СССР и потерю колоссального количества материальных и культурных ценностей.

Кроме того, высвободившиеся немецкие и финские войска могли быть переброшены под Москву и на другие участки советско-германского фронта, что в свою очередь могло привести к победе Германии и уничтожению всего населения европейской части Советского Союза.

Сожалеть о том, что Ленинград не был сдан врагу, могут только ненавистники России.

/Леонид Масловский, zavtra.ru/

Источник: https://army-news.ru/2016/02/nam-govoryat-nepravdu-o-blokade-leningrada/

Цифры и факты в конструировании памяти

600 тысяч, 800 тысяч, полтора миллиона погибших среди гражданского населения осажденного Ленинграда в ходе обстрелов, бомбежек и голода 1941–1944 годов — так менялась официальная статистика блокадной смертности в СССР в течение послевоенных лет. Для города, население которого к моменту вступления СССР во Вторую мировую войну составляло около 3 миллиона жителей, — это огромная цифра, поражающая воображение даже тех, кто ничего не знает о блокаде. Но вот о чем она говорит? Кто помогает читателю исторических монографий понять значение этих цифр? Каким смыслом наделяется знание о количестве погибших в советской исторической науке и какую роль в этом играл соцреализм?

Сами по себе числительные показатели не являются абсолютными величинами, способными беспристрастно показывать прошлое как оно есть. Они часть интерпретации и подлежат рассмотрению в контексте формирования памяти. Такой подход дает возможность взглянуть на цифры и факты не с точки зрения проверки их на достоверность, но как на способ конструирования реальности и создания тех или иных версий прошлых событий,где языком документов и чисел говорят создатели этих исторических репрезентаций. При таком подходе в центре внимания исследователя будет находиться не число погибших, а то, какое этому числу придают значение авторы и в каком контексте оно фигурирует в историческом сочинении.

Одним из первых, обративших внимание на идеологический потенциал вопроса о количестве погибших в годы Ленинградской блокады, был историк Андрей Дзенискевич. В своей работе «Блокада и политика» он выделил наиболее дискуссионные и подверженные, на его взгляд, политической конъюнктуре темы, среди которых особенно выделил тему жертв блокады. «Огромность жертв, невероятные страдания мирного населения, отсутствие точных данных о числе погибших от голода, секретность в течение длительного времени многих документов, недостаточная исследованность темы — создают условия для демагогии и тенденциозных построений», — писал он во введении к своей книге. Историка волновало то, что в условиях перестройки страны переосмысление вопроса о жертвах блокады может поставить под сомнение самые основы понимания этого события, что, на его взгляд, было бы кощунственным по отношению к советской истории и советскому народу.

*

Акт Ленинградской городской комиссии о преднамеренном истреблении немецко-фашистскими варварами мирных жителей Ленинграда и ущербе, нанесенном хозяйству и культурно-историческим памятникам за период войны и блокады. М.: Госполитиздат, 1945. Прим. автора

Впервые число погибших в блокаду было публично озвучено на Нюрнбергском процессе в качестве обвинения фашистского руководства в злодеяниях и затем опубликовано в 1952 году в материалах процесса. В них, в частности, указывалось: в блокаду в Ленинграде от обстрелов и бомбежек погибло 16 747 человек, ранено — 33 782, а погибло от голода 632 253 человека. Эти данные были установлены в результате работы комиссии, руководимой секретарем Ленинградского городского комитета партии А.А. Кузнецовым еще в 1943 году. На основе материалов этой комиссии в 1945 году был подготовлен «Доклад в Чрезвычайную государственную комиссию об итогах расследования злодеяний и учета ущерба, причиненного Ленинграду в годы войны и блокады» и опубликован акт*, отражающий результаты работы. Долгое время, почти до 1980-х годов, именно это число погибших в блокаду мирных жителей официально признавалось властями наиболее достоверным. Посмотрим, в каком контексте эти цифры упоминались в советской литературе? Как они были встроены в исторические нарративы?

Воздушная тревога. Ленинградцы бегут по улицам города в первые дни войны. 24 июня 1941 года

Изучение блокады в СССР

Долгое время не только в исторической литературе о блокаде, но и в целом, в исторических работах о Второй мировой войне, авторы избегали приводить точное число погибших и пострадавших в эти годы людей. Эта информация считалась стратегически важной и не разглашалась в связи с цензурными ограничениями. К тому же «романный стиль» первых сочинений позволял им использовать разные литературные приемы, чтобы скрыть это незнание и уйти от прямого ответа на вопрос о потерях. Так, в первом издании «Ленинград в блокаде» Дмитрий Павлов пишет о численности погибших следующим образом: «В декабре от дистрофии умерли 52 881 человек, а в январе и феврале еще больше. Расходившаяся смерть вырывала из рядов осажденных товарищей по борьбе, друзей и родных на каждом шагу. Острая боль пронизывала людей от потери близких. Но большая смертность не породила отчаяния в народе. Ленинградцы умирали, но как? Они отдавали свою жизнь как герои, разящие врага до последнего вздоха. Их смерть призывала живущих к настойчивой, неукротимой борьбе. И борьба продолжалась с невиданным упорством».

Как видно из отрывка, автор не скрывает большую смертность в городе, но и не называет точное число погибших. Он акцентирует внимание читателя не столько на количестве погибших, сколько на их героизме, нивелируя таким образом вопрос о размере катастрофы и переключая внимание на добровольность сделанного людьми выбора. В более поздних изданиях Павлов приводит чуть больше информации о размере смертности в Ленинграде и называет цифру погибших, озвученную советской делегацией в Нюрнберге. Так, в издании 1986 года он описывает тяжелые условия жизни жителей осажденного города и параллельно меры властей по облегчению их участи. Поэтому сразу после описания размера «голодного» пайка автор немедленно включил в текст информацию об организации сети питательных пунктов и стационаров усиленного питания, помогавших выжить голодным людям, а также описал возможности их эвакуации. Находясь во время блокады во главе комиссии по продовольствию, Павлов объяснил читателю принципы его распределения среди населения. Ссылаясь на работы В.И. Ленина, который ставил «революционную необходимость» выше абстрактных представлений о справедливости, Павлов писал, что в блокадном Ленинграде в первую очередь продовольствием обеспечивались трудоспособные и приносящие наибольшую пользу обороне города граждане. В целом же Павлов, как и другие авторы исследований о блокаде, старался не заострять внимание читателей на проблеме количества жертв, ограничиваясь общими словами о высокой смертности в городе и героических усилиях властей по ее предотвращению.

Характерно, что, приводя числительные показатели, Павлов не называл источники, на основе которых он делал свои выводы. В работе Ирины Каспэ о документности в литературе есть предположение, которое объясняет такую нелогичную на первый взгляд практику, как отсутствие сносок на источник информации в историческом нарративе. Она пишет: «Собственно документ как посредник необходим в ситуациях, когда „прямые“ механизмы персонального межличностного доверия не работают или ставятся под сомнение. Документ оформляет, формализует и замещает собой практику персонального доверия». Иными словами, предполагалось, что люди, занимавшие в годы войны и блокады руководящие посты, знали ситуацию лучше кого бы то ни было, и информация, приведенная ими в мемуарах, не подлежала сомнению или пересмотру. Павлов был одним из таких экспертов и поэтому не считал нужным делать уточнения.

В других исследованиях о блокаде, написанных в первые десятилетия после войны, тема высокой смертности не обсуждалась специально, статистика приводилась только в нескольких исследованиях. И хотя о голоде в Ленинграде слышали все, узнать о размахе разразившейся катастрофы из исторических сочинений было невозможно. В то же время рассказ о героизме населения и руководящей роли партии как важных составляющих литературно-историографического дискурса был важным положением в построениях советских историков. Авторы исследований подчеркивали эффективность работы ленинградской партийной организации в период блокады, что выглядело логично и с точки зрения канона соцреализма. При этом эффективность их работы связывалась не столько с вопросами жизнеобеспечения населения, сколько с военно-стратегическими задачами руководства по обороне города. В результате получалось, что

история блокады Ленинграда писалась исключительно через призму успехов и достижений ленинградских градоночальников и командиров фронтов, в то время как массовый голод населения оказывался практически за рамками основного нарратива.

Сюжет о количестве погибших в Ленинграде в годы войны стал привлекать к себе внимание исследователей лишь с наступлением «оттепели». В это время историки получили бóльшую степень свободы в изучении блокады, включили в оборот ранее не затронутые темы и источники. Вместе с тем в своих изысканиях они не претендовали на пересмотр нарративной конструкции, характерной для советских исторических сочинений о войне, а просто дополняли ее новыми сведениями. Уточнение численности погибших в блокаду Ленинграда понималось ими как один из частных вопросов в общей истории события. Они полагали, что знание о голоде среди гражданского населения покажет размер злодеяний немецких войск и цену победы под Ленинградом. Именно в таком ключе была написана статья двух историков из Ленинградского отделения Института истории РАН В.Г. Ковальчука и Г.Л. Соболева. Размышляя о методах подсчета погибших в блокаде и опираясь на новые свидетельства, которые им удалось почерпнуть в архивах, они утверждали, что прежняя цифра погибших в Ленинграде в годы войны, называемая другими исследователями со ссылкой на протоколы Нюрнбергского процесса, т.е. приблизительно 600 тысяч человек, была неточна. В соответствии с новыми данными, погибших в блокаду было больше, а именно не менее 800 тысяч, а с учетом близлежащих к Ленинграду территорий так и вовсе более 1 миллиона человек. Авторы статьи разбирали этот вопрос в рамках существующей официальной парадигмы и не предполагали, какой он может вызвать эффект.

Они начинали свою статью с воспроизведения канонического нарратива о блокаде: «В истории Великой Отечественной войны особое место занимает оборона Ленинграда. Понимая политическое, хозяйственное и военное значение города для Советской страны, немецкое командование стремилось захватить его любой ценой. Оборона Ленинграда являлась не только важнейшей стратегической задачей — она имела и огромное морально-политическое значение. Двадцать девять месяцев ленинградцы самоотверженно сражались за свой город. Никакие лишения и страдания, вызванные голодной блокадой, не могли сломить их дух, поколебать верность Родине. Героическая оборона города Ленина стала символом стойкости, мужества и непобедимости советского народа, его морально-политического единства. В течение всего периода блокады шла упорная борьба за спасение жизни населения города. Строительство в труднейших условиях Ладожской трассы, по которой страна посылала продовольствие блокированному Ленинграду, организация стационаров и лечебного питания, массовая эвакуация детей, женщин и стариков и другие меры — все это помогло сохранить жизнь значительной части населения. Но многих спасти не удалось. Гибель сотен тысяч мирных жителей от мук голода навсегда останется одним из гнуснейших преступлений человеконенавистнического фашизма».

Как видно из текста, в нем содержались все характерные для советского дискурса элементы описания события: те же оценки деятельности руководства города, та же апелляция к героизму и обвинение фашистского руководства в преступлениях. Те новые сведения, о которых шла речь на последующих страницах, касались методики подсчета погибших, они рассказывали о новых источниках, проливавших свет на эту проблему. Авторы все время подчеркивали, что, несмотря на то что погибших было больше, чем все думали до этого времени, это обстоятельство не изменит общих выводов в отношении смысла блокады и роли партийной организации в этих событиях.

Пересмотр числа погибших в блокаду не остался незамеченным в научном сообществе. Как пишут об этом в своих работах Соболев и Дзенискевич, статья вызвала бурные возражения со стороны Дмитрия Павлова, который усмотрел в таком анализе вызов своей компетентности в вопросе освещения истории блокады и, воспользовавшись высоким положением министра торговли СССР, добился запрета на упоминание в литературе любой другой цифры погибших в блокаду, кроме озвученных на Нюрнбергском процессе 600 тысяч, заморозив тем самым дальнейшие исследования на эту тему.

Тем не менее вышедший вслед за статьей пятый том «Очерков истории Ленинграда» повторил находку ленинградских историков. О жертвах блокады говорилось в заключительной части монографии и в главе седьмой «Первый месяцы блокады. Голодная зима», написанной А.В. Карасевым и Г.Л. Соболевым. Как и их предшественники, авторы главы использовали такую структуру изложения материала, при которой внимание читателя акцентировалось на достижениях и успехах оборонявшихся, а провалы и неудачи в действиях военного командования и городских руководителей скрывались или подавались в завуалированной форме. Так, рассказывая о бомбардировке и артиллерийских обстрелах города, авторы писали не только о количестве разрушений и сброшенных на Ленинград бомб, но и о численности подготовленных до войны бомбоубежищ, организации в Ленинграде санитарных патрулей, успешной работе скорой помощи и служб МПВО. Когда шла речь о продовольственном обеспечении и ограниченности ресурсов, авторы писали о своевременном введении карточной системы, организации Дороги жизни и о том, что руководство города делало все от него зависящее по спасению горожан и т.д. Как и в монографии Павлова, перечисление трудностей, с которыми сталкивались жители Ленинграда в первую блокадную зиму, перемежалось с описанием активности партийной организации и населения по их преодолению. Такой прием создавал у читателя позитивный образ героически сопротивляющегося города и активного поведения его жителей, воодушевленных и руководимых городской администрацией, безупречной в своих решениях. В этом контексте рассказ о смертях и о трудностях жизни в блокаду лишь подчеркивал доблесть выживших, что иллюстрировалось цитатами из блокадных воспоминаний и дневников. В переработанной на основе «Очерков» книге «Непокоренный Ленинград», вероятно по настоянию Павлова, число погибших в блокаду людей не указывалось.

В следующие после выхода статьи годы тема количества блокадных жертв не возникала в качестве предмета специального научного анализа. Но эффект от подсчета погибших был значительным. Сами историки доказали статус компетентных профессионалов, опиравшихся на методологию исторического исследования в большей мере, чем на идеологические подсказки «сверху», что, несомненно, символизировало поворот в изучении истории Второй мировой войны в СССР. К тому же этот случай выявил границы дозволенного в исторической репрезентации темы, когда концептуальное согласие историка с официальной интерпретацией не гарантировало ему свободы в уточнении деталей и поиске новых знаний. С другой стороны, статья, уточняющая количество погибших в Ленинграде, стала своего рода образцом работы с блокадным прошлым, когда историк, по меткому замечанию Дзенискевича, «освобождался от необходимости делать обобщения».

«Законсервированность» оценок блокады в советской исторической литературе особенно контрастирует с бурными обсуждениями этого вопроса у западных историков.

Не будучи обязанными придерживаться советского канона в описании события, они были вольны задавать интересующие их вопросы. Так, они спрашивали, почему жертв блокады было много? Каким образом производилась эвакуация населения и можно ли было облегчить участь людей? Кто был виновен в создавшейся ситуации? Отчего население блокадного Ленинграда не реагировало на голод протестами и не стремилось искать пути решения проблемы всеми возможными средствами? Эти вопросы в свою очередь казались крамолой советским историкам, так как, по их мнению, они ставили под сомнение героизм и стойкость советских людей — положение, которое считалось аксиомой любого исторического сочинения о Великой Отечественной войне в СССР. Поэтому ответы на размышления иностранных историков и журналистов принимались советской стороной в весьма агрессивной манере. Например, Дмитрий Павлов расценивал внимание к большим потерям гражданского населения в блокаду как намерение «принизить подвиг» горожан так, как будто героизм защитников напрямую связан с количеством погибших.

Жители блокадного Ленинграда набирают воду, появившуюся после артобстрела в пробоинах в асфальте. Невский проспект. 1 декабря 1941 года

Битва за память

Вопрос о количестве погибших в блокаду стал приобретать общественный резонанс намного позднее, с началом перестройки. К концу 1980-х годов власть потеряла монопольное право диктовать нормативную оценку прошлого. Казалось, она дискредитировала себя в глазах общества, а новая демократически ориентированная власть хотела публичного обсуждения и консенсуса в отношении к спорным страницам прошлого. Она отказывалась от активного участия в контроле над памятью, хотя и вынуждена была делать шаги в этой области хотя бы в силу того, что социальная политика до некоторой степени опиралась на представления о заслугах перед страной определенных групп населения. Можно сказать, что в это время появились предпосылки для таких версий блокады, которые бы отличались от версий, выработанных в тесном взаимодействии с советской властью. Например,

перестроечные критики советской власти впервые публично подняли вопросы о неравномерном распределении продовольствия и рассказали о привилегиях советской номенклатуры в условиях блокады.

В то же время, по мнению немецкого социолога Андреаса Лангеноля, отсутствие тотального контроля за памятью и появление разнообразных трактовок прошлого в публичной сфере России не значило, что людей интересовало, на основе чего и при каких обстоятельствах эти версии появились. Таким образом, у них оставалась возможность в очередной раз уверовать в наиболее приглянувшуюся, хотя и подкорректированную, правду «реального прошлого», вместо того чтобы начать задавать вопросы о природе исторического знания.

Кажется удивительным, но повторение основных элементов канона в исторических сочинениях воспринималось историками и читателями монографий в первые годы перестройки как норма, закономерность стиля. «Гипернормализацией» назвал в своей книге эту особенность Алексей Юрчак. Отшлифованная годами нарративная конструкция стала отличительной чертой советского текста о войне и блокаде. Она была настолько же обязательна для академической монографии, насколько и для большинства советских мемуаров. Изменение системы организации исторического знания в постперестроечной России (появление независимых издательств, частных университетов и исследовательских центров и программ), а также постепенный отказ от мировой изоляции в гуманитарных и социальных исследованиях сказались на изучении блокадной темы. Старшее поколение советских историков в большинстве своем продолжало воспроизводить привычную схему описания. Они искренне полагали, что открытие архивов и отмена цензуры позволят пополнить воссозданную в советское время картину случившегося в блокаду новым материалом, но не повлияют на выводы, сделанные в прошлые десятилетия, с которыми они всецело были согласны. Именно эта мысль проходила красной нитью в дискуссии о блокадном прошлом, организованной журналом «Звезда» в 1988 году. Молодые историки присматривались к новым исследовательским парадигмам и задумывались о новых нарративных конструкциях в своих сочинениях.

Интересы историков, отстаивавших свое видение блокады как героического события, перекликались в это время с мнением людей из обществ блокадников, для которых героическая интерпретация прошлого также была важна как довод в борьбе за экономические привилегии. Историки отстаивали свое профессиональное кредо, сформированное в недрах советских академических институтов, активисты — право на особое отношение со стороны государства и города, чего можно было добиться, узаконив статус героя-блокадника. Одни апеллировали к советскому героизму защитников и жителей Ленинграда, так как он был встроен в нарративную конструкцию исторического сочинения, другие использовали его как аргумент в спорах с представителями власти, доказывая им легитимность своих требований.

Обсуждение количества людей, погибших в блокаду, стимулировало разговор об ответственности за массовые смерти и инициировало обсуждение причин случившегося, что, несомненно, было новым в дискуссии о блокаде. Так, в выпущенном в 1995 году сборнике «Ленинградская битва» Д. Жеребов напрямую связывал бедственное положение Ленинграда в блокаде с политикой Сталина. Именно его он называет виновным в голоде. Он писал:

«Правда о трагедии Ленинграда замалчивалась не только во время войны, но и в послевоенные годы. Это делалось, чтобы скрыть вину „великого вождя“ в судьбе блокированного Ленинграда».

Уверенность в ответственности Сталина за положение населения в Ленинграде становилась одним из общих положений в общественных обсуждениях блокады. В то же время, как и в литературных произведениях, роль ленинградского руководства в деле борьбы с голодом оценивалась авторами публикаций в позитивном ключе. Не подлежал сомнению и статус погибших от голода ленинградцев: они понимались как герои, добровольно отдавшие свои жизни за победу над врагом.

Поэтому общий вывод организаторов конференции 1992 года, сформулированный в заключительной части книги членом президиума правления общества «Жители блокадного Ленинграда» А. Гребенщиковым, звучал следующим образом: «Важна и общая, пусть даже в какой-то степени и эмоциональная концепция в оценке событий того времени… Да, блокада — горе, скорбь, страдание. Но это не только трагедия, но и небывалый взлет человеческой духовности, мужества, убежденности в правоте дела, ради которого живешь и умираешь. Не жертвы, а герои спят вечным сном на Пискаревском, Серафимовском, Ново-Смоленском… Блокада — это „оптимистическая трагедия“. Именно эта мысль была характерна для выступлений почти всех участников научной конференции. Мы удовлетворены, что участники встречи — специалисты — укрепили нашу позицию строгими научными аргументами».

«Эмоциональное переживание блокады», призыв к которому прозвучал в приведенной выше цитате, крайне примечательно. Несмотря на очевидную для автора верность советской официальной версии блокады, он в то же время интуитивно понимал, что доказательство или опровержение героизма ленинградцев не может быть задачей исторического исследования. Переосмысление смерти в блокаду могло бы изменить общий модус в понимании события и поставить под сомнение основные постулаты соцреалистической концепции. Поэтому он и призывал к «эмоциональной концепции в оценке события», так как видел в этом залог сохранения основных постулатов соцреалистического канона в историографии о блокаде.

Таким образом, признание большего числа погибших в блокаде Ленинграда не повлияло на нарративную конструкцию исторических сочинений периода перестройки. Зависимые от структуры соцреалистического романа, советские историки воспроизводили одну и ту же нарративную схему вне зависимости от степени подробности описываемых событий. В соответствии с ней любая изучаемая тема, будь то работа Дороги жизни или культурная жизнь блокированного города, всегда оказывалась привязана к общей для всех конструкции о народе-герое, который совершил подвиг, прошел инициацию войной и блокадой и при помощи советского руководства (московского или ленинградского) победил врага, отстоял социализм, получив в награду мир во всем мире и благодарность мирового сообщества. Темы, изучение которых могло поставить под сомнение эти выводы, историки обходили или по причине отсутствия засекреченных источников, или из-за нежелания навлечь на себя гнев блокадной общественности.

Историки 1990-х годов признавали, что советская официальная версия разрабатывалась с учетом интересов власти и содержала множество умолчаний, оговорок и ограничений, а цензура и сложившийся в историографии канон хранили ее от переосмысления. Однако отношение к этому у исследователей было разным. Некоторые старались абстрагироваться от канона и писать тексты, руководствуясь другими нарративными конструкциями или комментируя публикацию документов. Например, весьма показательно, что анализ смертности в блокадном Ленинграде, приведенный в первых главах выпущенной в 2001 году монографии «Жизнь и смерть в блокированном Ленинграде. Историко-медицинский аспект», отсылал не к опровержению или доказательству героизма горожан, но лежал в плоскости изучения демографии и касался исключительно методов подсчета погибших. Не случайно вводная редакторская статья сборника, написанная английским историком Дж.Д. Барбером, называлась «Голод в мировой истории и блокада Ленинграда», что свидетельствовало о намерении редакторов отказаться от подчеркивания исключительности ленинградского опыта и стремления описать его в категориях медицинского дискурса, что, правда, удалось не всем авторам монографии. В основном же историки 1990-х занимались изучением частных сюжетов, как и их коллеги десятилетиями раньше, они отказывались четко формулировать свои выводы в более широком контексте истории блокады, ограничиваясь внутренней дискуссией в узком числе специалистов.

В начале 2000-х историки не оставляли попытки уточнить количество погибших от голода людей, постепенно отказываясь от интерпретаций советского времени, выстраивая свою аргументацию с учетом новых стандартов научного письма, нащупывая новые нарративные конструкции. На смену массовому героизму как универсальной метафоре советского дискурса пришла более нейтральная по смыслу категория общественных настроений. Другие ученые изучают вопросы артикуляции памяти о блокаде и исследуют блокадную субъективность, что ломает привычные рамки репрезентации блокады в исторических сочинениях и служит предпосылкой к появлению новых интерпретаций события.

Вместе с тем запрос на героическую блокаду в современном российском обществе чрезвычайно высок, а тема по-прежнему чрезвычайно идеологизированна, что дает основания думать о том, что соцреалистический канон в исследованиях о войне и блокаде и в будущем может быть широко востребован.

Как и художественная литература о блокаде, советские исторические сочинения на эту тему создавались с учетом такой нарративной схемы повествования о прошлом, которая позволяла «удерживать» смысл события в рамках предложенной советскими идеологами традиции. Ее универсальный характер проявился и в том, что, несмотря на изучение новых тем и появление новой информации о блокаде, они не влияли на общую концепцию памяти, сложившуюся под воздействием канона. Поэтому партия по-прежнему понимается как мудрый наставник, население города — как положительный протагонист, город и холод — как испытание, а победа над Германией — как счастливый финал, ставший наградой за испытания.

В рубрике «Открытое чтение» мы публикуем отрывки из книг в том виде, в котором их предоставляют издатели. Незначительные сокращения обозначены многоточием в квадратных скобках. Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Источник: https://theoryandpractice.ru/posts/17183-pravda-o-tragedii-zamalchivalas-kak-menyalis-dannye-o-kolichestve-zhertv-blokady-leningrada

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *